Узнать значение сна и к чему снится ...

Этот сборник статей, большая часть которых впервые появилась в журналах, составлен по историческому и кон­цептуальному принципу, а работы выбраны либо потому, что представляют собой особый вклад в проблему интер­претации сновидений, либо потому, что предлагают полез­ное и сравнительно современное обобщение какой-нибудь конкретной точки зрения.

Масуд Кан начинает этот сборник работой, написанной в 1962 г., где кратко рассматривается взаимосвязь между аналитическим процессом и классической психологией сно­видения, а также соответствия между планом анализа и ис­пользованием сновидения в повседневной жизни. Развивая положения Левина и Криса, он предоставляет ценное ре­зюме способностей эго, требующихся как для формирова­ния «хорошего сновидения», определение которого он дает, так и для образования «хорошего психоаналитического се­анса» (Kris, 1956). Он закладывает прочную основу для по­нимания склонности взволнованных пациентов к злоупот­реблению функцией сновидения или к ее нарушению и, соответственно, к извращению, избеганию или разрушению границы аналитической ситуации и самого анализа. Мно­гие статьи из третьей и четвертой части этого сборника по­строены на аналитическом материале встревоженных и ра­нимых пациентов. Авторы рассматривают место функции сновидения, определяемое в ходе психоанализа у пациен­тов, которым «хорошее сновидение» или «хороший анали­тический сеанс» даются с большим трудом.

Хотя ряд важных работ оказались не включенными в этот сборник, следует отметить, что за последние четверть века работ о сновидениях вышло мало. По мере того, как психо­аналитическое мышление все больше и больше сосредота­чивалось на состоянии эго пациента, а трансфер стал пря­мой дорогой к пониманию эмоциональной и психической жизни пациента, уменьшение роли интерпретации сновидения в аналитической практике отразилось в сокращении количества журнальных статей, посвященных сновидени­ям. В 1967 г. известная группа американских аналитиков, исследовательская группа Криса под руководством Чарльза Бреннера, рассмотрела место сновидения в клинической практике. Результаты ее работы были доложены Гебертом Уолдорном (1967). Они пришли к выводу, что изложение сновидения — не такая уж и уникальная форма передачи информации. Логика структурной теории личности, диф­ференциация ид, эго и суперэго, находящихся в постоян­ном напряжении, подразумевают повсеместность бессозна­тельной фантазиии. В связи с тем, что бессознательная фан­тазия постоянно оказывает давление на эго, она наполняет всю повседневную деятельность и каждую аналитическую коммуникацию (Waldorn, 1967).

Во втором разделе представлены две статьи, занимаю­щие решающее положение в дискуссии по вопросу: дол­жно ли сновидение сохранить свое особое место в психо­анализе. Исследования группы Криса предшествуют при­веденной в сборнике статье Бреннера, явно выступающего за снижение значения сновидения, вместе с топографи­ческой моделью психики, в качестве основания для пси­хоаналитических размышлений. Эта точка зрения имеет своих противников, но, вероятно, более известного, чем P.P. Гринсон*, среди них нет. Его статья, включенная в сборник, представляет резкое возражение против пози­ции, так четко аргументированной Бреннером. Гринсон пишет о том, что он считает отходом от волнующего бо­гатства бессознательной ментальности. Способы переда­чи информации не равноценны: наилучшим окном во внутренний мир служит сновидение, идеальной формой свободных ассоциаций выступает сновидение, наилучший доступ к детским переживаниям, надежду пробудить дет­ские воспоминания дает сновидение.

В этой статье Гринсон обращает внимание не только на тех аналитиков, которые, по его мнению, слишком опасаются бессознательного, но и на тех (определенных здесь как кляйнианцы), кто, на его взгляд, слишком убеж­ден в своем понимании бессознательной фантазии, че­ресчур вольно трактует символизм сновидения и пренеб­регает ассоциациями пациента, а значит — развивающей­ся связью с бессознательным пациента. Сновидение, каким бы ни был аналитический отпечаток дня или зна­чение трансфера, представляет собой личное творение па­циента, обработку его переживаний, понимание которых выстраивается в анализе, а не навязывается. Он цитирует Фрейда, часто выступавшего против псевдонаучной вир­туозности в интерпретации сновидений (Фрейд, 1916: 151). Кроме того, Фрейд отмечал, что, зная личность сновид­ца, его жизненную ситуацию, а также впечатления пред­шествующего сновидению дня, интерпретацию сновиде­ния можно произвести немедленно, при условии, конеч­но же, что аналитик знаком с бессознательным символизмом (Фрейд, 1916: 151-2). Однако Фрейд ясно заявляет, что такая «виртуозность» не способствует активному включе­нию пациента в процесс анализа, как бы она ни прояс­няла ситуацию для аналитика.

Статьи, собранные в третьей части, объединены интере­сом к символическим процессам в целом, отношенем этих процессов к состоянию, к эго и, в особенности, к взаимо­связи сновидения и психоанализа сновидца. Для размыш­лений большинства авторов раздела характерно хорошее знакомство, а в некоторых случаях творческий конфликт с работами Мелани Кляйн. Ее исследования детской игры явились предпосылкой не только ее собственного вклада в понимание примитивных тревог и защит (Klein, 1955), но также послужили изменению и коррекции взглядов Винникотта и Биона, в свою очередь также оказавших влияние на представленных здесь авторов. К кляйновскому пониманию богатого символического значения детской игры Винникотт и Бион добавили представления об эволюции этой способ­ности, ее становлении в ходе первичной взаимосвязи с «хо­рошей» матерью. То, что ребенок интернализует или обуча­ется на собственном опыте, является способностью вме­щать в себя, обрабатывать элементы влечений, думать, ждать, играть и видеть сновидения. Под влиянием Винникотта Масуд Кан вводит термин «пространство сновидения» и описывает развитие этой концепции в статье, включенной в сборник. Она

«... постепенно выкристаллизовалась из размышлений по поводу терапевтических консультаций детей Винникоттом с использованием «игр с рисунками», так досто­верно и ярко описанных в его книге «Терапевтические консультации в детской психиатрии». В своей клиничес­кой работе со взрослыми я стал замечать, что они могут использовать пространство сновидения таким же обра­зом, как ребенок использует переходное пространство листа бумаги, машинально рисуя на нем. Кроме того, для меня было важно разграничить процесс сновидения, выражающий бессознательные импульсы и конфликты, и пространство сновидения, где сновидение реализует все это».

Способность создать и использовать пространство сно­видения становится целью психоаналитического процесса и признаком развивающегося психического здоровья. Обу­чение такому использованию — это обучение тому, как при­нимать собственное «я» («истинное я» по Винникотту) и жить с ним. Сновидец, равно как и играющий ребенок, в этой перспективе священен и обособлен, выразителен и ценен, прежде всего, индивидуальностью, опознание и про­буждение которой и представляет цель анализа.

Статья Ханны Сегал выделяет конструктивный, «перера­батывающий» потенциал сновидения, а затем, с кляйнианской точки зрения, автор раскрывает возможное злоупот­ребление функцией сновидения, особенно в анализе тревож­ных пограничных пациентов, борющихся с психотическими элементами своих личностей. Сегал показывает, как про­странство сновидения можно использовать для отщепления и «удаления» важных эмоциональных осознаний. Для по­яснения она использует предложенную Бионом антитезу между проекцией и удержанием в себе, мышлением и вы­ражением бессознательного в поведении, переработкой и удалением, и добавляет важное различие между символиз­мом и символическим приравниванием. Ее анализ снови­дения в аналитической ситуации наполнен кляйнианским акцентированием развития «депрессивной позиции», фун­даментальным эмоциональным принятием границ «я», ог­раничением проективных возможностей, признанием внут­ренней и внешней реальности. Прийти к аналитику со сно­видением для анализа, а не для того, чтобы избавиться от него, — значит принять анализ, все его ограничения и гра­ницы, равно как и творческий потенциал аналитического пространства. Такое принятие даже для «хорошего невро­тика» служит поводом для сожаления, несмотря на то, что дает надежду на рост реалистичности.

Введение и развитие пространственной метафоры по от­ношению к мысли, сновидению, игре и эмоциональному росту отмечает значительную веху в истории психоанали­тического мышления. Она привносит новое измерение в понимание аналитического процесса и поддерживает заяв­ление об особенной пользе аналитической ситуации, как сказал Масуд Кан в первой статье этого сборника. Приви­легия использовать «обрамленное пространство» аналити­ческой ситуации (Milner, 1952, 1957) позволяет вновь за­няться фундаментальной задачей изучения и восстановле­ния вмещающей (контейнирующей) способности эго. Статья Понталиса «Сновидение как объект» продвигает это фунда­ментальное занятие еще на один шаг вперед. Он подчерки­вает добавившиеся границы, а также воссоединение с вос­приятием безграничности, реализуемое в приходе со сно­видением к аналитику. Представленное сновидение, никогда не являясь сновидением самим по себе, так регулирует от­ношения, что они становятся более гармоничными, обес­печивая, с одной стороны, союз, а с другой — автономию участников. Сновидение настаивает на уединенности и тайне пациента, ограничивает интерпретацию и даже трансфер. Здесь Понталис подчеркивает, вслед за Винникоттом, роль пространства между матерью и ребенком, аналитиком и пациентом, выступает против терроризма интерпретации, угрожающего пониманию проявлений трансфера. Интерес­но, что в этой статье он не ссылается на Биона, чья концепция «контенгирования» восстанавливает межличност­ные границы.

В статье Понталиса отчасти выражена история понима­ния культурного и психического пространства в психоана­лизе. Действительно, она насыщена намеками и ссылками на историю интерпретации сновидения в рамках аналити­ческого процесса. Понталис выдвигает собственные идеи относительно возможности извращения интерпретации сно­видения, который сам по себе, напоминает он (вслед за Фрейдом), может быть злоупотреблением функцией снови­дения. Неизбежная двусмысленность сна связывается с ги­потезой Понталиса о том, что «каждое сновидение обраща­ется к материнскому телу настолько, насколько оно являет­ся объектом анализа» и, конечно же, объектом опасным. Экран сновидения и модальность визуального образа обла­дают защитными свойствами: визуальное подразумевает расстояние, наличие объектного отношения, а не отсутствие объекта. Экран сновидения проводит границу, служащую «щитом» от травматического потрясения, границу, которую аналитик должен неукоснительно соблюдать, а при необхо­димости — помочь провести или восстановить, как считают Сегал, Кан, Стюарт, Гемайл и Анзье. Две статьи в этом разделе описывают случаи анализа, где сновидение восста­навливает свою функцию: в работе Гарольда Стюарта изло­жена эволюция способности видеть сновидение в связи с развивающейся зависимостью пациента от аналитика. Спо­собность видеть сон соответствует росту эго, отражающему изменение в трансфере. Это очень точное описание анали­тического процесса, проясняющее взаимосвязь растущего сближения пациентки с аналитиком и ее связи со своими сновидениями.

В более поздней статье Гемайла автор предлагает обшир­ное исследование развития эго молодого шизоидного муж­чины, неспособного видеть сновидения до тех пор, пока аналитик не помог ему вернуть те части «я», которые он не в силах был вынести. Аналитическое выслушивание и ин­терпретирование, в ключе концепции Биона о материнс­ком удерживании, способствуют интернализации вмещаю­щей функции пациента. Здесь Гемайл связывает такой приемник с концепцией экрана сновидения Левина, которую развивает, связывая с тактильными ощущениями ранних отношений матери и ребенка. Как указывает Гемайл, все эти элементы затрагивал Левин в работе о сновидениях и аналитической ситуации.

Работа Анзье, озаглавленная «Пленка сновидения», представляет собой главу его книги «Поверхностное* эго». Он проводит аналогию между «психической оболочкой» поверхностного эго и экраном сновидения, «пленкой сно­видения», его визуальной оболочкой. Функция последней заключается в восстановлении разрывов поверхностного эго, произошедших в течение дня, повреждений от днев­ного функционирования (ср. представления Ференци). Он описывает анализ, где появление сновидений следует за признанием смешанных и нарушенных границ пациент­ки. Вслед за важным инсайтом в ее анализе, сновидения этой пациентки внезапно становятся частыми, исключа­ющими даже аналитика из того, что он считает важным моментом ее психического развития. Восстанавливаются границы интерсубъективности, или, словами Анзье, ее сновидения сплетают «новую психическую оболочку вза­мен несовершенного щита». Так он описывает возвраще­ние «я» и сновидения в концептуально обогащенное те­лесное эго (Фрейд, 1923), также как и концептуально обо­гащенный «предохранительный» щит (Фрейд, 1920).

Статьи четвертой части этого сборника отличаются тяго­тением к эго-психологии. Знаменательно, что эго-психологи приблизились к большему признанию значения, содер­жащегося в манифестном содержании сновидения, чем в латентном. Акцент Хартмана на важности адаптивной фун­кции эго по отношению к реальности, вдохновляет это ин­теллектуальное развитие (Hartmann, 1939; Greenberg и Mitchell, 1983). Статья Гринсона из второго раздела явно протестует против этой перемены в психоаналитическом мышлении, переключения внимания по направлению к функции эго по овладению реальностью и против сомнительного отхода от ид, жизни инстинктов и глубинных сло­ев психики. Этот сдвиг, каким бы ни было его влияние на фундаментальные психоаналитические изыскания, дал ос­нову для свежих рассуждений о сновидениях. Разграничи­тельная работа Эриксона «Специфика сновидений в психо­анализе» (1954), где он изучает богатые адаптивные намеки в манифестном содержании сновидения «Об инъекции Ирме» Фрейда хорошо соответствует статьям последней части данного сборника. Кроме того, Эриксон помещает в центр психоаналитического внимания проблему идентич­ности. Хотя нить такого интереса уводит в поток психоана­литического мышления, принимающего целостность «я» в качестве центрального фокуса аналитического процесса, в том числе и при толковании сновидений, этот аспект взгля­дов Эриксона не удостоился внимания в данном сборнике. Его вытеснила более радикальная ориентация на «я» Кохута (смотрите работу Этвуда и Столороу). Подобным же обра­зом интригующий, основанный на теории объектных от­ношений подход Марка Канзера, связывающий значение внутреннего объекта с формированием сновидения и пе­ресказом его аналитику (Kanzer, 1955), имеет более не­посредственное отношение к статьям третьей части.

Если внимание к интернализованным и символичес­ким коммуникативным процессам объединяет работы чет­вертого раздела не так заметно, как предшествующих, то в нем зато более последовательно обсуждаются проблемы манифестного содержания сновидения, в особенности эк­спрессивной и интегрирующей функции. Достойно вни­мания, что на Эриксона, творческого человека, произве­ла впечатление богатая символическая многозначимость детской игры (Erikson, 1954). Однако на аналитической подготовке Эриксона больше сказалось влияние Анны Фрейд, чем Мелани Кляйн (Young-Bruehl, 1989: 176); к тому же он практиковал в Америке, где в психоаналити­ческой среде преобладала эго-психология. Его тезис о значении явного (манифестного) содержания, наполнен­ный художественной восприимчивостью к многозначи­тельности детской игры, равнозначен открытому спору с Фрейдом, упорно подчеркивавшим опасность анализа непосредственно по манифестному содержанию.

Первые две статьи этого раздела в качестве отправной точки выбирают некоторый аспект манифестного сновиде­ния и его полезность в клинической ситуации. В своей ра­боте Спаньярд блестяще преподносит очень полезную ис­торию изменения позиции Фрейда к манифестному содер­жанию и историю развития последующих подходов к интерпретации сновидения, включая такую крайнюю на­правленность, как упор на разрешение проблем, имевшую сильное влияние в Америке (French и Fromm, 1964). Спа­ньярд утверждает, что фасад сновидения — это то место, откуда пациент начинает, и поэтому самая доступная точка соприкосновения с актуальным конфликтом. Он подкреп­ляет свои доводы тщательной оценкой противоречий Фрейда при анализе своих собственных сновидений. Спаньярд при­влекает свидетельства лаборатории по изучению сна, чтобы оправдать свое внимание к манифестному содержанию. Эта тенденция есть и в статье Гринберга и Перлмана. Они опи­сывают случай пациента, проводившего ночью исследова­ния в лаборатории по изучению сна и одновременно про­ходившего анализ. С их точки зрения, дневные и ночные задачи эго удивительно похожи, хотя язык сновидения иной, уникально личный. Вслед за Иоффе и Сандлером (Joffe и Sadler,1968), Гринберги Перлман видят работу эго в снови­дении как создание новых организаций идеального состоя­ния «я» ради ощущения безопасности. То, что такие иде­альные состояния трудно отбросить, вносит свой вклад в появление инфантильных желаний и соответствующий ас­пект функции сновидения.

Когда Сесиль де Монжуа (Cecily de Monchaux) спраши­вает, почему пациенты приносят свои сны, ее ответы, опять же выраженные в терминах эго-психологии, проводят вся­кого рода хорошие адаптивные причины. Как сказал ей один пациент, сновидения, из-за своего «разорванного характе­ра», могут выдерживать невыносимое, брать на себя часть «груза», отодвигать ощущение трансфера в прошлое, кон­структивно расщеплять значение до тех пор, пока не будет возможна реинтеграция. Это хорошая и полезная форма расщепления, созидательная диссоциация, модификация от­ветственности и отдаление эмоционального переживания, «путь к примирению двух сторон, всегда присущих любому спору в бессознательном». В статье Сесиль де Монжуа ис­пользованы многие защитные и потенциально отрицатель­ные характеристики деятельности эго, установленные кляйнианскими мыслителями — в частности, эвакуативная фун­кция сна — и она находит им конструктивное употребление. Она рассматривает сон как шаг в поступательной интегра­ции, или, в терминах Винникотта, как переходную деятель­ность. Я думаю, ее работа служит прекрасным примером для сравнения со статьей Понталиса, использующим со­всем иной язык и аргументы для аналогичного подчеркива­ния полезности сновидения в анализе.

Концепция господства соединилась с идеей связывания, буквально в форму образов манифестного сновидения, не­выразимого страха перед травматическим распадом, психо­зом. Эта идея принесла плоды в среде психоаналитических мыслителей классической ориентации, наилучшим образом представленные в работе Сокеридса (Socarides,1980) «Перверсные симптомы и манифестное сновидение о первер­сии», появившейся в недавнем разностороннем сборнике американских статей о сновидении (Natterson, 1980). В бо­лее поздней статье Этвуд и Столороу обращаются к адап­тивной функции галлюцинатрной яркости образов снови­дения. Пытаясь увидеть психическую цель в самой галлю­цинации сновидения, они предполагают, что функция образов сна состоит в том, чтобы «упрочить центральные организующие структуры субъективной жизни сновидца». Эта функция преобладает над остальными, включая обра­ботку противоречивых желаний, когда «я» грозит дезинтег­рация или психоз. То есть, предполагая, как например Ханна Сегал (в этом сборнике), слияние конкретизированных об­разов сновидения и дезинтеграции границ эго, авторы при­писывают иную функцию конкретизации, понимая ее как попытку усилить чувство идентичности или ощущение «я», а не как продукт разрыва отношений между «я» и объек­том, символом и символизируемым. Аналитик рассматри­вает повторяющиеся сновидения (подобно ритуализированным, мазохистским или эксцентричным действиям) как попытки поддержать ощущение цельности собственного «я», какими бы компульсивными или жестокими они ни были. Этвуд и Столороу по мере продвижения аналитической те­рапии наблюдают у своей пациентки развитие способности отказаться от части своего всесилия и жестокости, способ­ности символизировать и использовать слова в терапевти­ческих взаимоотношениях. Интересно, что в этой статье не определено, как пациент использует аналитика, кроме того, авторы мало внимания уделяют деструктивному характеру материала пациентки.