Эрнст Джонс говорит нам, что Фрейд до конца жизни считал «Толкование сновидений» своей самой важной ра­ботой. Это не удивительно. Если исследования истерии показали значение симптомов, то именно работа по снови­дениям открыла ему и нам понимание универсального мира сновидений и их языка. Ибо структура сновидения отража­ет структуру личности. Далее следует краткий обзор клас­сической теории сновидений.

Подавленные желания находят свое удовлетворение в сновидении посредством косвенного представления, сме­щения и конденсации, а также через использование симво­лов. Фрейд относил эти символы несколько к иной катего­рии, чем другие средства косвенного представления. Работа сновидения — это психическая работа, вкладываемая в этот процесс. Посредством работы сновидения достигается ком­промисс между подавляющими силами и подавленным, а запретное желание может найти свое удовлетворение, не потревожив подавляющие силы. Фрейд не пересматривал теорию сновидений в свете своей дальнейшей работы. На­пример, он не говорит нам, как на представления о снови­дениях повлияла формулировка двойственности инстинктов и конфликта между либидными и деструктивными фантазиями. В то время, когда были сформулированы ос­новные взгляды на природу сновидений, у него не было еще концепции разрешения конфликтов. Меня несколько смущает представление о сновидении как просто-напросто о компромиссе: сновидение — это не просто эквивалент невротического симптома. Работа сновидения является также частью психической работы по разрешению конфликтов. Этим объясняется удовлетворение аналитика, когда в ходе психоанализа появляются «хорошие сновидения».

Классическая теория сновидений предполагает наличие эго, способного к адекватному подавлению и осуществле­нию психической работы сновидения. По моему мнению, тут подразумевается, что эго в определенной мере способно к разрешению внутренних проблем. Кроме того, эта теория предполагает способность к символизации. Теперь, когда мы расширили область психоаналитических исследований, стали встречаться пациенты с нарушениями или неадекват­ностью функций, от которых зависит сновидение.

Для начала я скажу несколько слов о символизации. Фрейд считал существование символов само собой разуме­ющимся, универсальным и, я полагаю, неизменным. Ко­нечно же, в особенности так было до его разрыва с Юнгом и швейцарской школой психоанализа. В своей статье о сим­волизме Джонс (Jones, 1916) говорит о главном расхожде­нии со швейцарской школой. Он подразумевает, хотя и не утверждает открыто, что символизация включает психичес­кую работу, связанную с подавлением: «Символизируется только подавленное — только подавленное требует симво­лизации». Мелани Кляйн (Klein, 1930) сделала следующий большой шаг вперед. В своей статье о формировании сим­вола она рассказывает о психоанализе мальчика-аутиста, неспособного создавать или использовать символы. По ее мнению, символизация осуществляется подавлением и за­мещением интереса к материнскому телу, в результате чего объекты внешнего мира наделяются символическим значе­нием. В случае Дика воображаемая садистская проективная атака, направленная на тело матери, порождала парализу­ющую тревогу, в результате чего процесс символизации зашел в тупик и не происходило никакого формирования символов. Ребенок не разговаривал, не играл и не вступал ни в какие взаимоотношения. Я исследовала эти явления глубже и описала психическую динамику формирования того, что я называю символическим уравниванием или конк­ретным мышлением, характерным для психозов. Я также описала собственно символ, пригодный для целей субли­мации и коммуникации. Говоря кратко, предположение заключается в том, что, когда преобладает проективная иден­тификация и эго отождествляется и смешивается с объек­том, тогда символ, творение эго, идентифицируется и сме­шивается с символизируемой вещью. Символ и символизи­руемый объект становятся одним и тем же, и таким образом появляется конкретное мышление. Символ может стать реп­резентацией объекта, а не приравнивается к нему, только в случае, когда осуществляется разделение и принимается и осознается обособленность. По моему мнению, это подра­зумевает полное депрессивное развитие, когда символ ста­новится своеобразным «осадком» процесса сожаления. На­рушение взаимоотношений между «я» и объектом отражается в нарушениях процессов символизации и объективирования в системе «я». Термины «символическое уравнивание» и «символ» более полно обсуждаются в главе 8 [первоис­точника].

К словам Джонса: «символизации требует только подав­ленное», — я добавляю: «Адекватно символизировано мо­жет быть только то, о чем можно адекватно сожалеть». Та­ким образом, способность к формированию неконкретного символа сама по себе является достижением эго — дости­жением, необходимым для формирования того типа снови­дений, на которые распространяется теория Фрейда.

Мы знаем, что в психотических, пограничных и психо­патических случаях сновидения так не функционируют. В острых психотических случаях часто не существует разли­чия между галлюцинацией и сновидением. На самом деле между состояниями сна и бодрствования не существует чет­кого различия. Иллюзия, галлюцинация, ночные события, которые можно назвать сновидениями, часто имеют одина­ковое психическое значение. В состояниях неострых, но с

[150]

преобладанием психотических процессов, сновидения мо­гут восприниматься как реальные и конкретные события. Бион (Bion, 1958) рассказывает о пациенте, пришедшем в ужас при появлении в сновидении своего аналитика. Он воспринял это как свидетельство того, что он действитель­но проглотил аналитика. Сновидения могут приравнивать­ся к фекалиям и использоваться как испражнения, или, когда происходит незначительная внутренняя фрагментация, они могут восприниматься как поток мочи, а пациент реагирует на них как на случаи недержания (Bion, 1957). Иногда па­циент использует сновидения для избавления от нежела­тельных частей «я» и объектов, вместо того чтобы разре­шать связанные с ними проблемы. Он пользуется ими так­же для проективной идентификации. Все мы знаем пациентов, которые засыпают нас сновидениями, в извест­ном смысле пагубными для аналитических отношений.

У меня была возможность наблюдать этот тип функцио­нирования сновидений у двух пограничных психотических пациентов, мужчины и женщины. Им обоим снилось мно­жество снов, но в обоих случаях внимание необходимо было обращать не на содержание, а на функцию сновидений. Эти пациенты часто воспринимали сновидения как конкретные события. Женщина, параноидально придирчивая, расска­зывала о сновидении, где на нее нападал «X» или «Y», а иногда и я сама. Если я пыталась понять какой-то аспект сновидения, она возмущенно говорила: «Но ведь на меня напал «X», или «Y», или вы», — относясь к происшедшему в сновидении как к абсолютно реальному событию. Она явно не осознавала, что сновидение ей приснилось. Анало­гичным образом, эротическое сновидение, где ее, скажем, преследовал мужчина, воспринималось как реальное дока­зательство его любви. Фактически сновидения, хотя она и называла их снами, являлись для нее реальностью. В этом они походили на другое психическое явление ее жизни, так­же называемое вводящим в заблуждение словом. У нее слу­чались странные и эксцентричные сексуальные фантазии, она открыто говорила о них как о «фантазиях», но при бо­лее глубоком исследовании становилось очевидным, что это не фантазии, а галлюцинации. Они воспринимались как реальные события. Например, она очень неуклюже пере­двигалась, так как считала, будто бы в ее влагалище нахо­дится пенис. Когда она воображала, что имеет с кем-то близ­кие взаимоотношения, то использовала слово «фантазия», но в действительности верила в нее и вела себя так, как если бы это было реальностью. Например, она обвиняла меня в том, что я завидую ее сексуальной жизни и разру­шаю все ее знакомства, когда в действительности никакой половой жизни и близких взаимоотношений у нее не было. Таким образом, то, что она называла «фантазией», и то, что она называла «сновидением», фактически воспринималось как реальность, хоть она и слабо это отрицала. Эти так на­зываемые сновидения постоянно вторгались в реальность внешнего мира. Например, она жаловалась на запах газа в моей комнате, а позднее оказывалось, что ей привиделся взрыв баллона или бомбы. Казалось, что утечка газа, про­изошедшая в грезах, вторгается в восприятие реальности.

* Целиком (лат.). — Прим. ред.


Эти конкретизировавшиеся сновидения часто служили целям исключения, что особенно ясно было видно в отно­шении пациента-мужчины, имевшего обыкновение подроб­но записывать свои сновидения in extenso* в небольшую за­писную книжку. У него была масса снов. Например: после смерти матери ему снились сновидения о его торжестве над ней, агрессии, чувстве вины и потери, но в его сознатель­ной жизни никакой скорби не наблюдалось. Такие интерпретации, как: «Вы избавились от своих чувств к ма­тери в сновидении», — более эффективно выявляли какую-нибудь сознательную детерминанту его аффекта, чем лю­бой детальный анализ сновидения. Он использовал снови­дение для того, чтобы избавляться от той части психики, что причиняла боль; он переносил ее в свою записную книж­ку. Аналогичным образом он поступал с инсайтом. За пре­исполненным понимания сеансом часто следовало снови­дение, представляющееся тесно связанным с ним. У других пациентов сновидение подобного рода обычно представля­ет собой шаг вперед в разрешении проблем. Однако в слу­чае данного пациента такое сновидение чаще всего означа­ло, что он избавился от всех своих ощущений в отношении предшествующего сеанса, превратив их в сновидение и очи­стив психику. Аналогичным образом сновидение являлось частью процесса исключения и у моей пациентки. Напри­мер, жалуясь на запах газа в моей комнате, она изгоняла запах в комнату.

Сновидения обоих пациентов характеризовались очень бедной и грубой символизацией. Меня поразили как конк­ретность переживаний, так и их вторжение в реальность, как будто не существовало никакого различия между пси­хикой и внешним миром. Они не имели внутренней психи­ческой сферы, где могло бы удерживаться сновидение. Раз­вивая концепцию Винникотта о переходном пространстве, Кан (Khan, 1972) описал его с точки зрения пространства сновидения. В этом отношении я нахожу очень полезной модель психического функционирования Биона (Bion, 1963), в особенности его концепцию альфа- и бета- элементов и матери, способной вмещать проективную идентификацию.

Бион различал альфа- и бета-элементы психического функционирования. Бета-элементы — это «сырые» ощуще­ния и эмоции, пригодные только для проективной иденти­фикации. От этих элементов восприятия необходимо из­бавляться. Бета-элементы трансформируются альфа-функ­цией в альфа-элементы. Последние способны храниться в памяти, могут быть подавлены и обработаны. Они пригод­ны для символизации и формирования мыслей сновиде­ния. Именно бета-элементы могут стать странными объек­тами или конкретными символами в моем смысле этого слова. Я полагаю, из них складываются сновидения психо­тического типа; альфа же элементы — это материал невро­тического и нормального сновидения. Альфа-функция свя­зана также с психическим пространством. В модели Биона первичным способом психического функционирования младенца служит идентификация. Это развитие идеи Фрейда о первоначальном отклонении инстинкта смерти и концеп­ции Кляйн о проективной идентификации. Младенец справ­ляется с дискомфортом и тревогой, проецируя их на свою мать. Это не только работа фантазии. Хорошая мать реаги­рует на тревогу младенца. Мать, способная вмещать проек­тивную идентификацию, может трансформировать проекции в своем собственном бессознательном и реагирует со­ответствующим образом, тем самым ослабляя тревогу и при­давая ей значение. В этой ситуации младенец интроецирует материнский объект как способный вмещать тревогу, кон­фликт и так далее и осмысленно их развивать. Такой интернализованный приемник обеспечивает психическое про­странство, в котором может выполняться альфа-функция. На это можно посмотреть и с другой стороны, а именно: благодаря материнской способности вмещать проекции младенца его первичные процессы начинают развиваться во вторичные. Если же этого не происходит, то работу сно­видения выполнить невозможно, и складывается психотически-конкретный тип сновидной деятельности.

Мне хотелось бы привести пример, четко демонстриру­ющий, как я полагаю, функцию сновидения и ее недоста­точность, ведущую к конкретизации. Материал взят из ис­тории болезни необычайно одаренного и способного муж­чины, постоянно боровшегося с психотическими частями своей личности. Мы закончили пятничный сеанс тем, что пациент выразил огромное облегчение и сказал мне, что все в ходе этого сеанса имело на него благотворное влия­ние. В понедельник он пришел на сеанс очень взволнован­ным. Он сказал, что в пятницу в после обеда и утром в субботу очень хорошо поработал, но в ночь на воскресенье увидел сон, очень взволновавший его. В первой части сно­видения он был с миссис Смолл [small = маленькая]. Она находилась в постели, и он то ли учил, то ли лечил ее. Здесь же присутствовала маленькая девочка (в этом месте он стал весьма уклончив), может быть, молодая девушка. Она была очень любезна с ним, может быть, немного сексуально на­строена. Затем совершенно неожиданно кто-то убрал из комнаты тележку с едой и большую виолончель. Он про­снулся испуганным. Пациент сказал, что напугала его не первая часть сновидения, а вторая. Он считал, что она как-то связана с потерей внутренней структуры. В воскресенье он все же смог работать, но чувствовал, что его работе не­достает глубины и резонанса, чувствовал, что что-то не так. В воскресенье посреди ночи он проснулся, увидев сон, но вспомнить его не мог, вместо этого он почувствовал боль в нижней части спины, в пояснице.

Пациент сказал, что часть сновидения с миссис Смолл не обеспокоила его, потому что он быстро разобрался в ней. В прошлом миссис Смолл, о которой он был невысокого мнения, представляла умаление миссис Кляйн (klein = ма­ленькая). Он понял это и предположил, что она представ­ляла меня, превратившуюся в пациентку, а также в малень­кую сексуальную девочку. Он предположил, что это было проявление зависти, вызванное тем, что в пятницу я так сильно помогла ему. Затем он сообщил о нескольких своих ассоциациях к виолончели: о том, что виолончель есть у его племянника, о своем восхищении Касальсом , а также ряд других, которые побудили меня осторожно предположить, будто виолончель кажется довольно бисексуальным инст­рументом. Однако эта интерпретация не произвела ожида­емого впечатления. Его внимание в большей мере (как он сообщил) привлек тот факт, что это один из самых боль­ших музыкальных инструментов. Затем он сказал, что у меня очень низкий голос, и он был напуган тем, что, проснув­шись после сновидения, не мог вспомнить, о чем шла речь на сеансе.

Мне кажется, что вся ситуация, представленная снови­дением в первую ночь, во вторую ночь конкретизировалась. Превратив меня в миссис Смолл, он потерял меня в каче­стве интернализованного органа с сильным резонансом. Виолончель представляла мать с сильным резонансом, мать, способную вместить проекции пациента и ответить хоро­шим резонансом; с потерей этого органа произошла немед­ленная конкретизация ситуации. В своем сновидении в ночь на воскресенье он умалил меня, превратив в миссис Смолл. Это привело к исчезновению виолончели — «одного из са­мых больших музыкальных инструментов». Он проснулся встревоженным. Началось нарушение функции сновидения, предназначенной удержать и проработать тревогу. Следую­щей ночью вместо сновидения появилась боль в пояснице. Ипохондрия, которая прежде была ведущим психотически окрашенным симптомом, теперь намного уменьшилась. Ре­зультатом наступления на вмещающие функции аналитика,

[155]

представленного как орган с резонансом, явилась потеря пациентом его собственного резонанса (глубины понима­ния) и его памяти (он не мог вспомнить сеанса). Когда это произошло, он мог воспринимать лишь конкретные физи­ческие симптомы. Умаленный аналитик, представленный в сновидении миссис Смолл, превратился в конкретную боль в пояснице.

Недавно мое внимание привлекло пограничное явление, заметно выраженное в клинических случаях двух упомяну­тых выше пациентов. Они оба часто представляли сновиде­ния, которые я стала рассматривать как предсказания. То есть эти сновидения предсказывали их действия, и приснив­шееся должно было быть выражено реальным поведением. Конечно же, до некоторой степени все сновидения отража­ются в поведении, так как в них представлены проблемы и решения, аналогичные тем, что есть в реальной жизни. Но у этих пациентов отражение сновидения в поведении было исключительно буквальным и осуществлялось во всех дета­лях. Например, мой пациент-мужчина часто опаздывал, и ему, что неудивительно, часто снилось, что он опаздывает. К предсказывающему характеру его снов мое внимание при­влекла удивительная точность, с какой сновидение до ми­нуты предсказывало его опоздание. Он приходил на две, шесть или сорок пять минут позже и объяснял это правдо­подобной для него причиной, но позднее, в ходе сеанса, он рассказывал о сновидении, где опаздывал на обед или на совещание точно та такое же число минут, на какое факти­чески опоздал на сеанс в этот день. Я не думаю, что это его post hoc" интерпретация, так как утром он первым делом тщательно записывал сны. Я также заметила, что сновиде­ние четверга или пятницы, содержащее планы на конец недели, ни в коей мере не являлось сновидением, замеща­ющим реальное поведение, но часто воплощалось в жизнь с точностью до деталей. Это, конечно же, могло быть ре­зультатом моего неудачного анализа сновидения, предше­ствовавшего уик-энду. И другие пациенты иногда приходят с подобными планами своих действий, чтобы предупредить аналитика и получить помощь; в таких случаях эффективный психоанализ устраняет необходимость реализации не­вротического плана. Но у меня возникло ощущение, что в навязчивом стремлении этого пациента реализовать сон в действии было нечто настолько автоматическое, что анали­тик редко мог повлиять на это. Часто он рассказывал о сво­ем сновидении уже по прошествии уик-энда.

* После этого, о последующем событии (лат.). — Прим.перев.


У моей пациентки такие сновидения-предсказания свя­заны в основном с параноидными драмами. Одна подобно­го рода драматическая ситуация мне была хорошо знакома. Она отличалась удивительно автоматическим развитием, и моя реакция не оказывала на нее никакого видимого влия­ния. Сеанс проходил примерно следующим образом: паци­ентка говорила осуждающе: «Вы недовольны мною». В свое время я перепробовала целый ряд всяческих ответов. К при­меру, я объясняла ей: «Вы боитесь, что я недовольна вами из-за того, что вчера вы хлопнули дверью». Или же я спра­шивала: «За что, по вашему, я сержусь на вас?» Она могла ответить: «Вы сердитесь за то, что я хлопнула дверью». Или я могла промолчать и посмотреть, что последует, но мое молчание воспринималось как подтверждение того, что я ужасно зла на нее. И тогда она говорила: «Вы не только сердитесь на меня, но теперь вы и молчите, а это еще хуже». Я никогда не говорила: «Я не сержусь», — а пыталась ука­зать ей: не приходило ли ей в голову, что она может оши­баться в своих ощущениях. Это только ухудшало положе­ние дел, ибо теперь я не только сердилась, но и обвиняла ее в ненормальности. В любом случае я чувствовала, что мой ответ не имеет абсолютно никакого значения, и раздор, в котором определенная роль отводилась мне, продолжался совершенно автоматически.

Однако в какой-то момент, обычно когда интерпретация касалась фундаментальной тревоги, она рассказывала мне сновидение. И тогда оказывалось, что наша воображаемая ссора в ходе сеанса представляет собой почти дословное повторение ссоры из ее сновидения: то ли со мной, то ли с ее матерью или отцом, то ли с какой-нибудь плохо завуали­рованной трансферентной фигурой (например, учителя). Однако такая реакция на интерпретацию — пересказ сно­видения — наблюдалась только когда ссора утихала, по крайней мере, на время. Другие подобные интерпретации, выс­казанные ранее в ходе сеанса, либо игнорировались, либо вплетались в развитие ссоры. Я начала распознавать осо­бенное ощущение в контрпереносе: чувствуешь себя мари­онеткой, захваченной чужим кошмаром, абсолютно неспо­собной ничего сделать, кроме как играть отведенную роль, обычно роль преследователя. Поэтому в дальнейшем, когда ссора начиналась таким особенным образом, я иногда про­сто говорила: «Во сне вы поссорились со мной или с кем-то подобным мне», — и иногда такой шаг устранял потреб­ность в проигрывании ссоры из сновидения в процессе се­анса. Представляется, что предсказывающие сновидения обоих пациентов функционировали подобно тому, что Бион (Bion, 1963) назвал «определяющей гипотезой». Они детально предопределяли как будет разворачиваться сеанс.

Мне было интересно знать, каким образом предсказыва­ющие сны отличались от «отбрасывающих» сновидений: либо того типа, что я описала в отношении своего пациен­та-мужчины, либо подобных тем, что наблюдались у паци­ентки-женщины — вторгавшихся затем, так сказать, в ре­альность. Я полагаю, они в чем-то отличны. Я считаю, что «отбрасывающее» сновидение действительно успешно уда­ляет что-то из внутреннего восприятия пациента. Так, пос­ле сна об оплакивании матери пациенту больше не было необходимости скорбеть по ней. Однако предсказывающим сновидениям, по-видимому, не полностью удается удале­ние, и, вероятно, они остаются в психике пациента, подоб­но плохому объекту, от которого пациент должен избавить­ся, воплотив сновидение в реальном поведении. Удаление представляется незавершенным до тех пор, пока сновиде­ние не будет увидено и «отыграно» в жизни, как это было у описанной выше пациентки. Проигрывание ссоры, пере­сказ сновидения, получение интерпретаций — все это при­носило ей огромное облегчение, но я редко была убеждена в том, что такое облегчение в действительности обусловле­но достигнутым инсайтом. Казалось, что в большей степе­ни оно обусловлено ощущением свершившегося удаления. В заключение мы можем сказать, что далеко не исчерпа­ли возможностей понимания мира сновидений, открытого Фрейдом, но наше внимание все больше привлекает форма и функция сновидения, чем его содержание. Именно фор­ма и функция отражают и помогают пролить свет на нару­шения в функционировании эго.